Расстрел

За всю войну мне довелось увидеть три или четыре раза, как расстреливают людей. И один из этих случаев особенно врезался мне в память.

Было это осенью 1942 года, вскоре после объявления в войсках печально знаменитого приказа № 227. Как и всегда в подобных случаях, для тех подонков, которые строят своё благополучие и свой жизненный успех на несчастьях других, это был великолепный повод отличиться и подняться хотя бы на одну ступеньку выше по лестнице служебной карьеры. И пусть эта ступенька окажется щербатой, изгаженной и омерзительной, для них главное – что она хоть немного, а выше остальных.

В тот день мне нужно было побывать в санчасти полка, чтобы пополнить запасы медикаментов и перевязочного материала в моём взводе. Накануне вечером командиру нашего батальона позвонил начальник штаба и сообщил о поступлении на полковые склады различного имущества, в том числе и медицинского. Ну, и комбат решил, что чем раньше я туда попаду, тем больше имущества добуду, и это, в общем-то, было не лишено смысла. Хотя, строго говоря, все поступления должны распределяться между подразделениями равномерно. Но это - в теории, а на практике добрые отношения или землячество с завскладом иногда очень положительно сказывались на снабжении батальона. Да и про свои личные надобности многие шустряки-снабженцы никогда не забывали, несмотря ни на какую войну. Меня это иногда доводило до бешенства, но таковы нравы, такова природа большинства людей – урвать хоть какой-то клок материальных благ для удовлетворения своих сиюминутных страстишек, а там хоть трава не расти.

Поэтому ещё затемно я поднялся, разбудил одного из своих наиболее толковых возчиков, распорядился, чтобы он подготовил подводу, запряжённую двумя лошадьми, и через некоторое время отправился в тыл. Ехать нам предстояло километра два, причём большая часть пути пролегала через редколесье, заросшее высоким кустарником. Погода с утра выдалась по-настоящему осенней. С пасмурного, затянутого низкими облаками неба, время от времени срывался мелкий дождь. В предрассветном сумраке то тут, то там виднелись белёсые выползки тумана. Промозглый воздух заставлял ёжиться и поплотнее кутаться в шинель. С передовой доносились редкие выстрелы, да время от времени бодали землю разрывы снарядов беспокоящего огня. Но всё это доносилось как-то глухо, словно издалека. Пока мы пробирались через тылы нашего батальона, то тут то там в предрассветном сумраке, нам попадались навстречу смутные фигуры солдат, бредущих куда-то по своим хозяйственным делам. Потом началось редколесье и только отдалённый гул канонады, да хриплое пофыркивание и чавканье грязи под копытами наших лошадей, нарушали стылую тишину.

Мы уже проехали большую часть пути, когда неожиданно нас окликнули и потребовали остановиться. С обочины дороги, из-за раскидистых кустов, выступили две неясно различимые фигуры и направились к нашей подводе. Я на всякий случай расстегнул кобуру своего пистолета, а возчик поближе пододвинул свою винтовку. Между тем, остановившие нас люди, не спеша, уже подошли вплотную к передку нашей подводы. Тот, что был повыше ростом, коротко козырнул и представился: «Начальник патруля заградительного отряда сержант Смуглин. Прошу предъявить ваши документы».

Так я впервые столкнулся с заградотрядниками, о которых раньше только слышал из приказов, которые до нас время от времени доводили. Не торопясь, я расстегнул борт шинели и достал из внутреннего кармана своё удостоверение и партийный билет, а возчик протянул свою красноармейскую книжку. Сержант вынул откуда-то небольшой фонарик и, подсвечивая им, начал читать наши документы. Затем он спросил у меня, куда мы направляемся. Я ответил, что еду в санчасть полка, а оттуда собираюсь попасть на тыловые склады, чтобы получить медикаменты. Сержант немного подумал и вернул возчику его красноармейскую книжку, а мои документы спрятал в карман своей шинели. Потом он ещё раз козырнул и сказал: «Товарищ лейтенант, вам придётся пройти со мной к нашему начальнику. Здесь недалеко».

Деваться мне было некуда. Я коротко сказал своему возчику, чтобы он ждал меня, сколько потребуется, и слез с подводы. Второй патрульный остался стоять рядом с нашими лошадями, а мы с сержантом, обойдя густой кустарник, направились по тропе куда-то вглубь редколесья.

Занимался холодный осенний рассвет, и из сумрака всё яснее выступали стволы низкорослых деревьев и заросли кустарника. Вскоре где-то впереди раздались приглушённые голоса и через несколько минут перед нами открылась небольшая поляна. У её противоположного края в ряд стояли около полутора десятков солдат, а перед ними, на краю старой воронки, переминался с ноги на ногу кокой-то молодой парень. На нём была только нательная рубаха и кальсоны, босые ноги беспрерывно месили жидкую грязь. Чуть поодаль стоял высокорослый командир с двумя «шпалами» в петлицах, а рядом с ним, в плащ-накидке, стоял ещё какой-то человек, лицо которого мне показалось смутно знакомым. Когда мы подошли поближе, я вспомнил, где я его раньше видел. Это был оперуполномоченный от органов НКВД в нашем полку, а вот фамилию его я то ли не запомнил, то ли мне её вообще никто никогда не называл.

Мы направились к майору и сержант, взяв под козырёк и сделав три шага вперёд, доложил, что так, мол, и так, на дороге, ведущей в тыл, задержана телега, а в ней лейтенант медицинской службы. Майор, не глядя на меня, взял мои документы и, коротко взглянув в них, протянул оперуполномоченному. Тот, внимательно всё просмотрел, потом подошёл ко мне и негромко спросил, как я здесь оказался. Я ответил, что по приказу командира батальона еду в тыл полка за медикаментами. Он немного помялся, покачал головой, но потом кивнул и отдал мне моё удостоверение. Между тем, майор расстегнул свою полевую сумку и достал оттуда листок бумаги с мелким печатным шрифтом и лиловой печатью внизу. Подойдя к шеренге солдат и остановившись сбоку и чуть впереди, майор громким голосом начал читать текст бумаги. Как выяснилось, это был приговор. Из него следовало, что рядовой такой-то за попытку дезертирства приговаривается к расстрелу. И тут, стоявший на краю воронки молоденький солдатик, неожиданно повалился на колени и начал истошно кричать: «Товарищи…, ребятки…, богом молю! Пощадите! Какой же я  дезертир… За табачком к соседям… За табачком… Земляк у  меня там. Табачок обещал… Пощадите Бога ради!»

Так он истошно вопил срывающимся фальцетом, плакал и колотил кулаками по грязной земле, и по его испачканному, совсем юношескому лицу ручьями текли слёзы. Не обращая на происходящее никакого внимания, майор закончил, наконец, чтение приговора, аккуратно сложил лист пополам и спрятал в полевую сумку. Потом он повернулся к стоявшей шеренге солдат, поднял руку и резко подал команду: «Заряжай!»

Вразнобой лязгнули затворы винтовок. Майор недовольно покосился на строй и продолжил: «По изменнику Родины! Залпом! Огонь!»

И тут произошло невероятное. Ни один выстрел не прозвучал. Сжавшийся от ожидания неминуемого смертельного удара солдатик, пополз вперёд на четвереньках и теперь только тоненько визжал. Майор бешено повернулся к строю и заорал: «Огонь, мать вашу!!! Под трибунал пойдёте! Огонь!!!»

Какую-то долю секунды строй продолжал стоять неподвижно, а потом несколько винтовок начали опускаться стволами к низу. Краем глаза я заметил, как наш оперуполномоченный, с побелевшей и перекошенной от страха физиономией, судорожно пытается расстегнуть кобуру своего пистолета. Трудно сказать, чем бы всё это закончилось, но тут майор бросился вперёд и ударом сапога в лицо, отшвырнул продолжавшего ползти вперёд человека к краю воронки. Потом в мгновение ока он выхватил из своей длинной деревянной кобуры «маузер», который я до этого видел только в кино, и несколько раз выстрелил в скорчившегося солдата. Тот дёрнулся, судорожно заскрёб по грязной земле руками и затих. На грязно-белой нательной рубахе быстро расплылись алые пятна. Майор подошёл к нему, ударом сапога сбросил обмякшее тело на дно воронки и ещё раз выстрелил ему в голову. Тело дёрнулось, голова резко мотнулась в сторону, и из неё брызнуло чем-то кроваво-жёлтым. Затем майор медленно повернулся и несколько секунд смотрел на неподвижно стоявших перед ним солдат. Потом он медленно вложил свой огромный «маузер» в кобуру и низким, каким-то осипшим голосом проговорил: «Ладно, всё… Разрядить оружие. И закопать его».

Он кивнул головой в сторону воронки, и вдруг круто развернулся ко мне. Не отрываясь, он смотрел на меня каким-то пустым, отсутствующим взглядом, словно вспоминал и никак не мог вспомнить, кто я такой и зачем я здесь. Потом он взглянул на оперуполномоченного и тот утвердительно кивнул головой. Тогда майор вновь коротко взглянул в мою сторону и сказал: «Идите, товарищ лейтенант. Я вас больше не задерживаю».

Я повернулся и пошёл, всё ускоряя и ускоряя шаги, пока и поляна, и все те, кто находился на ней, скрылись из виду. Потом остановился и присел на ствол какого-то упавшего дерева. Медленно достал из кармана кисет с махоркой, свернул из обрывка газеты «козью ножку» и закурил. На душе было пусто и мерзко, словно я сам принял участие в каком-то грязном и постыдном деле. Конечно, война есть война и здесь всякое бывает. И трусость, и предательство, и дезертирство и самострелы. Может быть, и в самом деле, этот молоденький солдатик забрёл в тыл полка от страха за свою жизнь. Но вот так безжалостно расстрелять его, ни в чём толком не разобравшись – преступление. В конце концов, можно было просто отправить его в штрафную роту и дать шанс искупить свою вину кровью. Но ведь тогда в каком-нибудь донесении в вышестоящий штаб останется незаполненной графа - «количество расстрелянных дезертиров». А это может быть расценено, как отсутствие служебного рвения в выполнении приказа № 227, где такие действия предусмотрены. Вот и заплатил молодой парень своей несостоявшейся ещё жизнью за заполнение этой графы. И очень может быть, что кто-то на его крови получит ещё одну звёздочку на погоны, а то и орденок за достигнутые «успехи».

Ну, а то, что где-то в Саратовской или Тамбовской области безутешно будет рыдать мать по своему безвестно сгинувшему сыну – так кому какое до этого дело на великой, кровавой войне.