Лев Ильич Сидор, 1922 г.р., житель поселка Кратово Раменского района, ополченец, участник обороны Москвы. В настоящее время живет в Жуковском. В 1942-м после тяжелого пулевого ранения в ногу признан негодным к боевой службе и комиссован из армии. Инвалид Великой Отечественной войны II группы по ранению. Награжден орденом Отечественной войны I степени, орденом Славы, медалями «За победу над Германией», «За оборону Москвы».

Ожесточенные бои советских и немецко-фашистских войск за Москву шли с сентября 1941 по апрель 1942-го. В ходе оборонительных операций советские войска Западного, Брянского и Калининского фронтов остановили наступление фашистских войск группы армий «Центр» в 27 км от Москвы.

В декабре 1941-го советские войска перешли в контрнаступление, а в начале 1942-го развернули общее наступление на всем фронте, отбросив противника на 100-250 км от столицы.

Об огнях-пожарищах тех дней, о друзьях-товарищах рассказывает участник боев под Москвой Лев Ильич СИДОР.

- Перед самой войной я окончил школу мастеров по сборке авиационных приборов. Было мне тогда 19 лет, и работал я на приборостроительном заводе, что в Раменском.

Когда началась война, наш завод стали готовить к отправке в эвакуацию в Ижевск. Мы с дружком Сашкой Лазаревым были комсомольцами, эвакуироваться не хотели и пошли в военкомат, записываться в ополченцы. Но нас «завернули», сказав, что мы нужны в тылу. Тогда мы отправились в Раменский горком партии, где начальником военного отдела работал наш санаторский (так назвали тех, кто жил в районе санатория им. Ленина). Мы к нему: «Дядя Коля, нас не берут в народное ополчение. Помогите!» Дядя Коля отвечает: «Ребята, не волнуйтесь, я вас устрою. В военкомат не ходите, идите в клуб им. Воровского, там собирают в ополчение со всего Раменского района. И с Богом, ребятки, на оборону Москвы». Так мы с Сашкой оказались в составе 21-й стрелковой ополченской дивизии Киевского района г. Москвы.

Кстати, мама Льва Ильича – Тамара Иосифовна – ушла на фронт в первые дни войны, закончив ее в Австрии в звании старшего лейтенанта медицинской службы военного госпиталя 2-й воздушной армии. Демобилизовалась в 1946-м, имела правительственные награды.

На фронте

На фронт мы попали 7 июля 41-го. Пока добирались, по дороге обучались и вооружались. Направили нас в резервный фронт, который стоял на р. Десне – это в Смоленской области. Впереди стояли кадровые войска, а мы, 12 московских ополченских дивизий, составляли резервный фронт. В боевых действиях пока не участвовали.

В начале октября немецкая армия под командованием генерал-полковника Гудериана прорвала фронт, и мы «покатились». Отходили с боями через Сухиничи, Калугу, Тарусу. Попали в окружение, из которого вышли аж под Тулой. Нашу 21-ю ополченскую дивизию сразу переименовали в 173-ю стрелковую, чтобы запутать немцев. Ведь в ополченцах кто был? Дети, калеки и старики, да и вооружены, чем попало. Вышедших из окружения зачислили в запасные части и отправили на защиту Москвы - уже на пополнение боевых полков. Так я попал в 5-ю гвардейскую дивизию, в составе которой с октября 41-го находился у села Кремёнки, на обороне Серпухова.

Контрнаступление советских войск под Москвой началось неравномерно, сначала наши части стали теснить немцев с севера и только потом перешли в наступление по всему фронту. Бои велись ожесточенные: как-то прибыли к нам в часть солдаты в полушубках, через 3 дня боев ни одного «полушубка» – кого убили, кого ранили. Вот так выбивало из строя. Танковый корпус Гудериана долбал нас так, что голову нельзя было поднять.

В самых первых боях погибли мои лучшие друзья, боевые товарищи, ополченцы Александр Лазарев, житель Кратова, и Виктор Чагодаев, житель Раменского.

Однако 19 декабря 41-го 5-я гвардейская дивизия начала наступление. Первый город, который мы освободили, – Таруса Калужской области. Далее были Малоярославец, Кондрово, Калуга.

Под Медынью, что в Смоленской области, среди немцев началась паника, они побежали. Мы стали заходить с тыла и взяли их в кольцо. Освободили Медынь. Но здесь контрнаступление наших войск стало выдыхаться. Тогда к нам на подмогу подошли сибирские дивизии: кое-как одолели мы немцев.

Наших много полегло в тех боях. Когда начали наступать, бойцов не хватало. И хотя я был связистом, мне пришлось «переквалифицироваться» в пехотинцы, с винтовкой наперевес я вместе со всеми шел в атаку.

22 января 42-го меня ранило. Вечером, уже в потемках, наша дивизия начала наступление. К утру подошли к селению. Немцы открыли шквальный пулеметный огонь, стали поджигать крайние хаты: они так обычно всегда делали, чтобы нам ничего не досталось. Меня ранило в ногу – сквозное пулевое ранение. Выбраться с поля боя самостоятельно я не мог. Невозможно было пошевелиться, немцы буквально поливали нас огнем.

В те дни морозы стояли сильные. Я все пальцы обморозил, лежу-то с утра. Только поздно вечером на меня случайно наткнулись санитары и поволокли по снегу в санчасть дивизии, а я уже обессилел, крови много потерял, руки-ноги обморозил. В санчасти на ногу наложили лангету, забинтовали, завернули в одеяло и отправили в пересыльный госпиталь в Полотняный завод – бывшее имение жены Пушкина.

На лечении

Здесь мне ногу перевязали и по узкоколейке отправили в Москву, где в зданиях Тимирязевской сельхозакадемии располагался центральный пересыльный госпиталь. Вымыли меня, побрили, сделали рентген: в ноге дырка, кость повреждена. Уложили в гипс, зафиксировав тазобедренный, коленный и голеностопный суставы. На мое счастье, суставная сумка ноги не была разрушена. Из Москвы меня отправили в глубокий тыл – в госпиталь Томска.

В гипсе, практически замурованный, я пролежал четыре месяца. Вы не представляете, как ужасно я выглядел: пролежни, черви, нога гниет! В госпитале тогда работал старичок профессор Захаржевский. Так вот однажды осмотрел он меня и направил на срочную операцию. Надо сказать, дела мои были плачевны: свищ не закрывается, из сустава мелкие косточки постоянно выходят, заживления нет. Тянуть больше нельзя.

В то время обезболивающих уколов не делали. Во время операции «задушили» меня хлороформом, пока стамеской долбили кость, обычным слесарным молотком обрубали и щипцами вытаскивали. Огромную дырку в коленном суставе сделали, только перемычку оставили. В госпитале я пролежал 9 месяцев, а свищ не закрывался еще в течение 2 лет.

Меня признали негодным к боевой службе и направили на долечивание в Раменский район. Сначала я ходил на костылях, затем с палочкой. До сих пор нога полностью не разгибается.

Вернувшись домой в конце 42-го, начал трудиться в ЛИИ, где отработал 55 лет. Последние годы – начальником мастерских, где разрабатывались нестандартные методы измерения и приборы для испытания авиационных двигателей. Но это уже другая история.