День освобождения узников фашистских концлагерей отмечается 11 апреля 1945 года, в этот день были освобождены узники Бухенвальда, 22 апреля – Заксенхаузена, 29 апреля – Дахау, 30 апреля – Равенсбрюка.

Весь ужас и произвол нацистов выпал на долю узников фашистских концлагерей. Их сжигали в печах, травили газами. На них ставили медицинские эксперименты и заставляли до изнурения трудиться. Всего в фашистских лагерях и тюрьмах содержалось 18 миллионов человек. Каждый пятый из них был ребенком. Уничтожено было более 11 миллионов узников.

День освобождения выживших в этой фабрике смерти отмечается во всем мире.

По традиции 11 апреля  у памятника «Трагедия народов» на Поклонной горе прошло возложение цветов и митинг. В мероприятии участвуют бывшие малолетние узники фашистских концлагерей, военнопленные, узники гетто. 

Каждый год на Поклонную гору ездят и представители города Фрязино. В нашем городе живет 144 человека, которые прошли через этот ужас. Среди них – Юлия Ивановна Тавакина. Ее рассказ передаю почти дословно. То, что она помнит, не требует редакторских виньеток:

 – Я родилась в 1930 году в городе Дятьково Брянской области. Мама – домохозяйка. Нас четыре дочери было. Жили в доме, который остался от бабушки и дедушки.

Дятьково славился своим хрустальным заводом, который был построен еще в царское время.

В 1941 году отца – Ивана Николаевича Бондарева забрали на фронт, а мы остались с матерью. Старшая сестра – с 23-го года, я – с 30-го, и еще две младшие. В сентябре наш город был оккупирован немцами. Местная власть ушла в партизаны. В Дятьково обосновался полк, который ремонтировал их поврежденную технику. 

Мы жили только своим огородом. Никакой работы, денег – ничего. До 43-го года так жили.

Все ближайшие деревни были сожжены.

Фашисты расселились по домам. У нас жили четыре офицера. Отобрали две комнаты. Две оставили нам. Кухня была в нашем распоряжении – у них было свое довольствие. Они питались в столовой – ходили туда со своими котелками. От нас они требовали только, чтобы вечером у них всегда была горячая вода – умыться. Мы носили воду, а мама грела ее. Ослушаться боялись. Нас никуда не выпускали. Даже в лес.

У них были свои полицаи из западной Украины, которые им прислуживали – готовили, обихаживали… 

Было много карательных отрядов. Приходили с собаками в дома, сараи, искали мужчин. Всех обнаруженных (даже пожилых) расстреливали на месте. Оставляли только женщин и детей. Мужчин убили всех. Даже стариков.

Среди наших жителей оказались и предатели. Я помню одну семью, в которой оккупантам выдавали все, что знали – кто ушел в партизаны и т.д. Они выведывали у соседей – кто и где, а потом докладывали немцам.

Один мужчина (его почему-то не взяли на фронт) хотел стать полицаем. Днем он получил добро, а ночью наши партизаны его убили. Разведка была налажена и у нас, и у немцев.

Но были и те, кто тайно помогал нашим партизанам. Только после войны уже выяснилось, что наша соседка, тетя Шура Козявина, шила партизанам маскировочные белые халаты. И об этом никто не знал. Ее сын был летчиком. Погиб в первые дни войны. И она мстила фашистам.

Потом всех молодых девушек насильственно забрали в Германию. Мою старшую сестру тоже. Куда их увозили – никто не знал. По пути некоторых расстреливали…

Партизаны упорно сражались с немцами. Они встречали немецкие обозы – минировали дороги. Их обозы подрывались на минах. Тогда фрицы изменили тактику – перед тем, как пройти обозу по дороге, они сначала отправляли нас, женщин и детей, рядами. Каждая улица по очереди должна была идти на минные дороги. Километров десять нужно было шагать. Из-за этого погибло много наших жителей. Я сказала маме, что буду ходить я. Если она погибнет – то и мы не выживем. Пристраивалась сзади, и шагала… Видела, как люди подрывались…

Партизаны, когда узнали об этом, перестали минировать дороги, а стали устраивать преграды на них – сваливали деревья и т.д.   

В 1943 году, когда наши уже стали наступать, немцы стали забирать нас для работ на свои нужды. 8 августа нас согнали на железнодорожную станцию. Почти весь город. Целыми улицами. Ничего брать с собой не разрешали. Да и что у нас было-то? Мама взяла свой паспорт и маленькую иконочку Казанской Божьей матери.

Запихали нас в товарные закрытые вагоны. В каждом было столько людей, что можно было только стоять. Везли нас день и ночь. Куда едем – никто не знал. Затемно открыли вагоны. Оказалось, что мы в Каунасе. Там был большой концлагерь. Бараки, бараки… Туда нас и поместили. На полу солома. Спали на ней.

Держали нас там целый месяц. Мы были вместе – я с сестрами и мама. Не потерялись. Из еды была капуста, свекла и вода… При этом мы ничего не делали. Никто не знал – что ждет дальше.

Потом ночью нас (не всех, а выборочно) взяли и перевезли в крытых машинах в другой концлагерь. Темнота. Ни одного огонька. Суток двое везли. Когда выгрузили, я подумала, что это какой-то завод: торчали высокие трубы рядом с каким-то большим кирпичным зданием. Всех, кого привезли, загнали туда. И сказали: «Раздевайтесь. Сейчас вам баня будет». Одежду положили на лавочки. Перевели в другую комнату, тоже большую – там нас  было человек двести, если не больше. И вдруг с потолка и стен через щели потекла холодная вода. Все стали кричать. Детей много было. Семьями же забирали. Мама нас обняла и приговаривала: «Потерпите, потерпите…»

Потом оказалось, что должны были пустить какой-то газ, который растворялся в холодной воде. Мы надышались бы этим газом и умерли. Но по каким-то причинам газ не пустили. Нам было велено одеваться.  Построили в шеренги. Пришли немцы в белых халатах и стали осматривать нас. Зачем – никто не знал. Затем «отсортировали» – одних людей оставили, а других снова погрузили в крытые машины – без единой щелочки. И мы попали туда. Везли двое суток. Где мы оказались – снова неизвестно было. Какая-то площадка… Вышли девушки-полицейские в черной форме. Человек десять. Каждая из них набрала по группе людей. И снова в машины – и в путь.

Приехали мы на какой-то большой металлургический завод. Возле города Катовицы. Огромный концлагерь, в котором держали украинскую молодежь. Они уже там давно были…  Она как нас увидали, то все заплакали. И женщины, и мужчины. Они давно не видели детей, и, увидев нас, все зарыдали, вспомнив своих детей. 

Нас поселили отдельно. Это были комнаты с двухэтажными нарами, застеленные соломой и все. Своя верхняя одежда была и одеялом, и подушкой. В нашем блоке расположились мы с мамой, женщина с дочкой из Орловской области, бабушка с внуком из Смоленской области, и еще восемь человек было. Нары с двух сторон и маленький проход между ними.

Нас всех переписали – кто и откуда. Выдали фуфайки с буквами «ost» – восточный рабочий. Потом распределили по работам. Маму направили в цех, где выплавляли чугунные болванки. Она попала на транспортер, куда ссыпался каменный уголь – ворочала его лопатой. Работала с утра до позднего вечера. Часов по двенадцать. Один час давался на обед. Кормили так – утром давали пайку хлеба, в обед – миску супа овощного. Польские женщины сказали моей маме, что хлеб этот был сделан еще в 1939 году из древесных опилок с мукой – чтобы не портился. Вот так немцы готовились к войне.

Меня определили разнорабочей. Я подметала, перекладывала огнеупорные кирпичи на тележки… В 13-то лет.

Сестру Зину, которая на два года младше меня, взяли на кухню. Очищать капусту, свеклу… Там женщины подкармливали ее. Начальницей кухни была фрау Марта. О ней я позже расскажу. А вторая сестра – Валя –  убирала мусор на территории лагеря. Там был один жестокий надсмотрщик. Он всегда с плеткой ходил. Если какой ребенок подходил к ограждению, он хлестал его... И еще была женщина, украинка. Очень вредная. У нее был сын. Он организовал мальчишек из числа заключенных и хотел с ними сбежать. Мать узнала об этом и выдала тех мальчиков. С ними расправились. А когда наши войска нас освободили, то ее сын сказал, что из-за матери погубили детей. И наши ее расстреляли… Вот, какая история.  

Хлебушек получала мама и я. А моим сестрам не положено было. И мы с мамой делили пополам эти кусочки хлеба и давали им.

Там работали полячки. Вольнонаемные, можно сказать.

Нас никуда не выпускали. Завод находился через дорогу. Туда и обратно водили с надсмотрщиками. О том, как шли дела на фронте, мы не знали. Никакой информации не было. Завод этот ночью не освещался.

Однажды привезли в этот лагерь человек сто итальянцев. Как говорили, их арестовали за то, что они отказались воевать за немцев. Это были изможденные, голодные люди. Их отгородили от нас колючей проволокой. Они стояли и просили что-нибудь поесть. А у нас самих ничего не было. Моя сестра Зина, которая работала в столовой, взяла и бросила им одну  картофелину. Надсмотрщики это увидели и посадили девочку в карцер.  

Фрау Марта вызволили ее оттуда.

Однажды несколько детей заболели. У них была высокая температура. Их поместили в отдельный барак. И Валя наша тоже туда угодила. Мама ходила к ней, навещала. Маме помогали женщины на работе. Местные полячки, которые работали на этом заводе. Они знали, у нее трое детей, и приносили ей иногда хлебушка. Мама прятала его в чулок и так приносила нам. Хорошие женщины были… 

И тут медсестра по имени Ирина (тоже украинка) маме шепнула, что девочку надо забрать. Детей увезут и больше их не увидят. И предложила – ночью она оставит окно  открытым, а я с сестрой приду, и заберем Валю. И ее она тоже предупредила. Мы так и сделали. Эта «операция» прошла благополучно. Спрятали Валю в нашем бараке – накрыли тряпками. Наши соседи знали, что мы это сделали, но никто не выдал. Утром оставшихся детей увезли куда-то. Я так думаю, что эта медсестра не одному ребенку спасла жизнь. А Валю никто искать потом и не стал…  

Потом нас еще раз перевезли на завод в Австрию, под Вену. Там мы пробыли месяца два. Мы слышали, что Вену бомбят. Стрельба была сильная. И мы чувствовали, что дело идет к развязке. И в марте 1945 года пришли наши войска и освободили нас. Как это было – рассказать невозможно… Рано утром появились наши танки, машины. Всю охрану расстреляли. Ой, мы все целовались и плакали – и солдаты, и женщины! Я думаю, что тот, кто это пережил, не может описать то, что творилось тогда в душе...

После освобождения нас привезли в польский город Ченстахов. Там был пункт, на котором регистрировали освобожденных узников и отправляли туда, где жили до войны. Мы поехали в свой Дятьково. Уже на пассажирском поезде.

– Приехали мы в Дятьково и ахнули – город был весь выжжен. И от нашего дома осталось одно пепелище. Сохранился только старый сарай, в котором мы до войны корову держали. И еще – землянка, которую отец,  перед тем, как уйти на фронт, выкопал для нас на случай бомбежки. А выкопал он ее возле уникального дерева – в огороде у нас была старая, большая-пребольшая груша. Ее ствол могли обхватить четыре человека! Она давала уже мелкие, но очень сладкие плоды.

И что вы думаете – за время войны уцелели эта груша и землянка!

Нашего отца демобилизовали с фронта из-за контузии за год до победы. Он вернулся в Дятьково и жил у двоюродной сестры, у которой на окраине города сохранился дом. Наш хрустальный завод начал отстраиваться, и папа работал там слесарем. Руки у него были мастеровитые. Тогда это было на вес золота!

Когда жители стали возвращаться в город, то всех размещали, где только можно. И у его сестры расквартировали уже много людей.

Отец знал только о том, что нас угнали. А что с нами, и живы ли вообще – он не ведал ни сном, ни духом. Когда люди стали приезжать, то начали искать друг друга. И нашу встречу с отцом нельзя описать словами. Представьте – родные люди нашли друг друга после таких ужасных испытаний военного лихолетья…

Жить было негде. Но радость от того, что мы живы, вместе, и что война заканчивается, давала такие силы, что другие проблемы были нипочем. Мы обосновались в нашей землянке. И так года два жили. Я училась в школе – пошла в седьмой класс. Уроки делала, пока светло было. При свечке много не научишься…

А недели через две после нашего возвращения наступил день победы. 9 мая для нас было как второе освобождение из плена! Плакали отец, мама и все-все. Люди целовались, обнимались! Это такой праздник был, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать! У всех был большой душевный подъем, что кончилась война и наступила мирная жизнь! Фразу – «только бы не было войны» – по-настоящему понимает тот, кто знает по себе, что это такое. Вот только вдуматься – зачем одному человеку убивать другого человека?!

 …А что такое послевоенная жизнь? Это тоже испытание. Папа получал хлеб по карточкам – пятьсот грамм. Мамино здоровье было так сильно подорвано, что она нигде работать не могла. Ей было сорок лет, а выглядела на семьдесят…

Потом отец перешел работать на лесопильный завод. Там можно было выписывать доски. Папа подремонтировал сарай наш – сделал «засыпушку»: две стены с опилками между ними. Из окопа мы перебрались туда. И обитали там, пока не дали квартиру в 1950 году. К тому времени я уже уехала на работу во Фрязино…

Теперь о моей старшей сестре. О том, что она жива, мы узнали, когда были в польском концлагере. Там маму вызвали в комендатуру и спросили: «Сколько у вас детей?» Она перечислила всех нас и сказала, что была дочь Тамара, которую забрали немцы. Ей тогда сообщили, что Тамара Бондарева находится в одном из немецких концлагерей. По дате рождения все совпадало.

Вот все-таки иногда попадались люди, которые помогали, как могли… Потом выяснилось, что Тома в своем плену кому-то шепнула, что она жива. Не знаю всех тонкостей, как это было – то ли кто-то куда-то уезжал, или еще как-то. И этот камешек, наобум брошенный ею в мутную воду, дал свои круги…

Когда мы вернулись в Дятьково, то ждали и ее возвращения. Приехала она позже нас, и уже не одна, а с молодым человеком. Солдатом. Помню, что у него на одной руке не было пальцев. Они познакомились уже после освобождения. Он сам сибиряк. И нашу Тамару увез к себе в город Тогучин Новосибирской области. У них было четверо детей. Но прожила она, к сожалению, недолго…

А я после школы поступила в Дятьковский индустриальный техникум. И после его окончания – в 1950 году – получила направление во Фрязино – на «Исток», в стекольный цех. Сначала нас поселили в Гребнево, потому что общежития на улице Ленина еще только строились. Помню, что спали на раскладушках… И я всю жизнь работала на «Истоке». Записей в моей трудовой книжке много, но все они – о моих перемещениях на одном этом заводе – с 1950 до 1986 года, когда я на пенсию ушла.

Муж мой – Василий Григорьевич Тавакин – тоже приехал сюда в 1950 году после Горьковского радиотехнического техникума. Его взяли в армию после девятого класса. Сначала полгода был в учебке, а потом направили на Сталинградскую битву. Там его серьезно ранило – получил пулевое ранение в грудь. В 2000 году он умер…

У нас с Василием получилась хорошая семья. Два сына – Евгений и Сергей. Женя живет в Москве, а Сережа – во Фрязино. Я бабушка и прабабушка уже. Вы знаете, я могу сказать, что на детей своих я не нарадуюсь. Внуки мои – Дима и Катя – золотые! Беспокоятся, заботятся обо мне. Правнучка Маша добавляет этой радости…

Мне кажется, надо иметь в себе доброту. Если она есть, то и хорошее настроение всегда будет. На все жизненные неурядицы надо смотреть проще. Осуждать кого-то – это легко. А надо все делать по совести. И не изменять ей. Проверки в жизни всякие бывают. Взять оккупацию – ведь некоторые люди становились предателями. А выбор есть всегда. Только одно дело, когда ты дрожишь за собственную шкуру, и совсем другое, если думаешь о других…

В нашем городе живет 143 человека, которые прошли кошмар концентрационных лагерей. До недавнего времени было 144 человека – инициатором создания нашей организации малолетних узников фашизма была замечательная женщина Тамара Ивановна Черных. Она прошла Освенцим. Выявить, кто из жителей нашего города причастен к этим людям, помог Фрязинский отдел соцзащиты. Тамара Ивановна была бессменным председателем. Недавно ее не стало…

И мы попросили Эллу Францевну Ланичкину занять эту должность. Это замечательный человек, она заботится о людях…

11 апреля – в день освобождения узников фашистских концлагерей – мы стараемся собираться вместе. Едем на Поклонную гору.

В завершение приведу фрагмент из стихотворения Тамары Ивановны Черных, опубликованной в сборнике «Судьба – жить!»:

Наше детство украли фашисты,

В подозрении юность прошла.

Наша старость насмешкою стала.

Так скажите: в чем наша вина?