ЭТО ВСЕ НЕ ПРИУКРАШЕНО…

Вместо предисловия

Большинству из нас не дано увидеть войну собственными глазами – хвала беспримерному героизму сотен тысяч советских воинов, сражавшихся и павших на кровавых полях Великой Отечественной войны. Именно они вернули будущим поколениям свободу и мирную жизнь. Но есть память. Свидетельства о тех страшных годах, дошедшие до нас в виде официальных документов, фотографий, кинохроники – и миллионов фронтовых писем и открыток, связавших тонкими нитями надежды бойцов и их близких, мужей и жен, отцов и детей. Без чего невозможно было выжить и сохранить себя.

Подборка фронтовых писем моего прадеда, костромича Михаила Ивановича Ипполитова, кадрового военного (сапера), погибшего в боях с фашистскими захватчиками в 1941 году – это живое слово простого советского человека, занесенного лихими временами в страшный вихрь Великой Отечественной войны. Она поможет нам прикоснуться к страницам героического прошлого нашей Советской Родины, почувствовать дыхание войны.

Антон Тюмков, правнук Михаила Ивановича Ипполитова

ОТЕЦ 

Вечером 21-го отец, оживленный и веселый, приехал на «попутке» домой. Он уже месяц был на военных сборах и вот получил увольнительную на воскресенье. Меня ожидал долгий и чудесный день...

22-го, часов около одиннадцати утра мы с отцом ходили по пустынным в это время Красным рядам родной Костромы – искали интересные книжки. Случайный прохожий попросил у отца папироску. Уже отходя от нас, он лениво протянул: «Вы слышали? Война…» Отец чуть не набросился на него с кулаками, поняв эти слова, как глупую неуместную шутку в знак благодарности. Но, уже через пятнадцать минут мы были дома и слушали по радио неоднократно повторяемое выступление В.М. Молотова.

Отец начал войну, видимо, 1 июля в Эстонии, отступал, участвовал в отпоре рвущимся к Ленинграду немцам на реке Луге. Затем в должности помощника командира отдельного саперного батальона оборонял Ораниенбаум (Ломоносов), где и погиб 14 ноября 1941 года, успев прислать нам несколько писем – теперь уже документов той далекой суровой поры.

Владимир Михайлович Ипполитов, сын Михаила Ивановича Ипполитова, житель г. Фрязино с 1954 года

 

18 июня 1941 года 

Мои дорогие Ниночка, Вова и Тося!

Как видите, сегодня я жив и здоров. В ночь с 16-го на 17-е закончились первые, наиболее тяжелые по новизне впечатлений, страницы моей настоящей жизни, равно как и других. Не считаю возможным писать о том, что происходило, скажу лишь, что Яков Тарасыч Бочканов ранен, отправлен в тыл. О судьбе Куркова ничего не известно. Я не попал в самое пекло только благодаря особому заданию и отделался тем, что попал под интенсивную бомбардировку с воздуха на протяжении восьми километров пути да под сильный артиллерийский обстрел в порту на озере во время погрузки.

Удивительно теплое и отрадное впечатление осталось у меня от знакомства с краснофлотцами. За четыре дня я с ними достаточно познакомился и постоянно встречал чуткое и заботливое отношение к себе, как к человеку. Удивительно славные люди. За семнадцать дней только у них я имел возможность переночевать две ночи, как дома, причем даже вымылся в ванне. Эти люди в эти трудные для нас дни навсегда останутся у меня в памяти. Знаешь, Ниночка, впечатлений так много, столько неожиданного, а порой и непонятного.

После потери шинели ночами сильно мерзну, так как спим на земле, и плащ-палатка особенно не согревает, но пока что на здоровье не отражается. Курю много, как и все, курево есть, этим не страдаем. Врачей-костромичей все еще не видал, сегодня может быть выберусь до них сходить, хирург Попов цел и невредим.

Постепенно вырабатывается безразличие к своей судьбе, постепенно притупляются чувства. Этому способствует то, что спишь в сутки полтора-два часа. Причем, если занят делом и стоит закрыть глаза, как уже видишь сны, а когда освободишься и ляжешь отдохнуть, то не можешь заснуть.

Вчера и сегодня прошли спокойно. Вчера много ездил, километров около 450 по-над берегом Финского залива. До чего красив особенно какой-то непередаваемый синий цвет воды на закате.

Крепко-крепко целую тебя, родная моя, береги здоровье, не нервничай понапрасну, не забывай, что на тебе забота и ответственность за ребят. Еще раз крепко целую.

Только твой М.

 

(Без даты) 

Моя родная Ниночка и дорогие ребята! Пока жив и здоров, Судьба пока хранит меня. Простите, что долго не писал, такова было обстановка, что было не до писем, 1-го августа был срочно вызван из командировки и переехал на другое место. За это время получил от Тебя, родная, письмо и открытку, очень, очень был рад, так как узнал, как живете вы.

Я живу, как во сне, и даже, когда спишь, снится продолжение действительности.

О шинели не беспокойся, здесь не покупают и не продают, а просто привозят и выдают. Я ее имею. Все остальные мои вещи пропали (чемодан, порт-плед): машина попала под артобстрел и пулеметный огонь. Так и осталась. Худо то, что пропали кое-кто из людей. Теперь мне легко: «omnia mea mecum porto» – все мое ношу с собой, и беспокоиться нечего.

И заводить ничего не буду. Вещи здесь потеряли материальную ценность. Люди, и те как-то незаметно тают. Марфушин племянник, если до сих пор ничего не прислал, то, значит, погиб в ночь с 16-е на 17-е июля, критическую для всех нас.

Слушай, родная, если меня убьют, а это может случиться каждый день, воспитай ребят честными, правдивыми, трудолюбивыми, пусть никогда не лгут, если уж сделают что, то пусть не боятся сказать об этом прямо и понести наказание. И пусть не забывают отца. Тяжело представлять, что тебя могут забыть! Ты-то, родная, не забудешь! Какие вы все у меня хорошие, родные, милые!

Пишу на машине, ожидая выезда, недалеко артиллерийская дуэль, слышен свист снарядов.

Не мучайся над тем, что Ты была «колючка», я ни на что не могу пожаловаться на Тебя. Ты давала мне в семейной жизни все, что может только идеальная жена, а ведь тебе известно, что с 18-ти лет Ты была моим идеалом, кумиром, единственной девушкой, которую я хотел иметь своей подругой жизни. Мы с тобой не имели возможности наедине поговорить перед отъездом: так вот, любимая, я сейчас говорю с тобой. Не вспоминай о шероховатостях в нашей жизни: как они ничтожны и мизерны сейчас! Все это наносное, а суть одна, я знаю, что наша семья – была крепкая, спаянная, и многие хотели бы иметь то же.

Вспоминают ли меня ребята? Я послал им пять книжек, купленных в Ленинграде. Это тоже напоминание обо мне. Пусть ведут себя хорошо, и не треплют тебе нервы окончательно.

В моем адресе перед фамилией добавляй два слова «штаб дивизии», некоторые мои письма очевидно пропали.

Ну прощай, родная, любимая, крепко целую тебя и ребят. Привет Марфуше, бабушкам, Варе, Лельке и всем знакомым.

Твой всегда М.

 

(Без даты) 

Моя родная Ниночка!

Получил ваши письма: твою записку и письма ребят – очень рад.

Я жив и здоров, хотя сильно похудел и на мне все висит, как на коле. Питаюсь нормально, умываюсь, как и большинство, редко, бреюсь тоже редко, весь зарос. Вшей еще не развел. Шлем ношу все время и даже сплю в нем (очень хорошо), так что он составляет неотъемлемую часть головы, и вес его совершенно не чувствуется.

Дни проходят однообразно: с утра летят стервятники, разыскивая мишени по кустам, рощам, лесам, бомбят и обстреливают вокруг и около, затем для разнообразия вздумает пустить несколько очередей орудийная или минометная немецкая батарея, стреляет, конечно, вслепую, но разрывы бывают близко, и так в этом духе. Привычка – вторая натура – привыкли ко всему.

Не писал Тебе, числа с 15-го, так как не было времени, дни были трудными, именно такие, как это формулируется в сводках Информбюро: «Наши войска ведут упорные бои с противником на таком-то направлении».

Сейчас относительное затишье, вот и написал вам всем по письму.

Как живете вы, Н.А. с Лелькой, бабкой с тетей Варей и ребятами? Помирилась бы ты с тетей Варей, не такое теперь время, чтобы быть в ссоре.

Ну, дорогая, я уже исписался на сегодня и хочу поспать под елочкой, хоть день и пасмурный, но теплее прошедшей ночи.

Одно прошу тебя: пиши чаще, пиши полнее, как чувствуешь себя, как работаешь. Крепко-крепко целую тебя, родная моя, привет всем родным и знакомым.

Твой М.

 

26 августа 1941 года

ЛЕС 

Мой дорогой Вова!

Вчера вечером получил ваше письмо и очень обрадовался ему. Жаль, что мама мало написала. Очень хорошо, что книги вы получили, я знаю, что они понравятся, особенно «Побежденный Карабас». Сейчас уже, наверно, получили и последние две книги, прочти их, особенно «Враг под микроскопом» про Пастера.

Ты спрашиваешь, как я себя чувствую? Физически – нормально, ничего не болит, ничем не болен. Только сильно похудел и скоро буду похож на Дон Кихота. Морально тоже самочувствие хорошее: скоро будем бить немцев и гнать их так, как они еще не пробовали.

Конечно, в разные моменты самочувствие разное: если идешь на передовой, и рядом начинают рваться снаряды, – не зевай и не теряйся, а ложись в канаву, ямку, низинку и обожди, когда кончится огневой налет.

На днях я ходил с поручением на передовой, сделал, что нужно, вышел из кустов и решил перейти через поляну на дорогу. Но что-то меня толкнуло, и я подумал; что лучше пройти опушкой леса, кустами. Только сделал метров сто, как на полянке, через которую я хотел идти, плюхнулись со свистом и разорвались четыре немецких снаряда метрах в сорока от меня. Я лег в лесную канаву, и через несколько мгновений – новая очередь, затем немец перенес огонь дальше и я спокойно пошел.

На днях немецкие стервятники бомбили наше месторасположение. Шуму, грохоту было много, и воронки приличные – десять метров шириной и до четырех метров глубиной. Но из всех этих бомб лишь одна взорвалась на расстоянии сорока метров от щели, в которой мы сидели. Земля дрожит при взрыве, и у нас обвалилась стенка у щели. Убитых и раненных от бомбежек у нас не было.

Живу я в лесах и рощах под деревьями и кустами. С рассветом появляются немецкие стервятники, разыскивая с воздуха объекты для бомбежки и пулеметного обстрела. Затем начинают бомбить опушки леса из расчета, что там кто-нибудь укрыт. И так несколько раз безнаказанно, пока не прилетят наши ястребки, вот тут-то и начинается: немцы поспешно уходят, наши их преследуют.

Вчера один стервятник попал (отбился) на наших двух ястребков, которые его завернули и повели сажать на наш аэродром. А сегодня утром на рассвете два наших ястребка сбили немецкого разведчика, который летал над нами. Наших истребителей стервятники сильно боятся.

Умываюсь, Вовочка, редко. В десять дней один раз. Бриться тоже приходится редко, весь зарос бородой и усами.

Началась пасмурная, дождливая погода, ночью на земле сыро, сегодня с двух часов ворочался и закутывался в шинель, но так и не уснул.

Одним словом, как говорят французы: «На войне как на войне».

Вот, пока я пишу тебе письмо, два раза уже налетали стервятники, обстреливали из пулемета трассирующими пулями.

Ты очень мало пишешь, как ты живешь, что делаешь, как и с кем играешь, что читаешь?

С Вовкой Сидоровым и, главным образом, с Ирой не ссорься, помни и осознавай, что у них папа неизвестно где, а мама в Ленинграде, в Костроме они без папы и без мамы и обижать их стыдно. Я уверен, что ты поймешь это!

Щели от бомбежки самое лучшее средство. Делать их нужно узкими. Сделайте с хозяевами щель у нас на дворе, на огороде.

Ну, крепко целую тебя, сынок, желаю тебе здоровья, успехов в учебе, а также хорошо себя вести как в школе, так и дома.

Крепко целую. Папа.

Не забывай папу – пиши: получать письма на фронте большая радость.

 

12 сентября 1941 года 

Моя дорогая Ниночка!

Вчера утром сразу получил от тебя три открытки. Вероятно, и ты получила сразу несколько моих писем. Были некоторые обстоятельства, в силу которых почта задерживалась, но теперь все идет хорошо.

Я жив и здоров, недоволен только своими нервами и психикой, которые пошаливают, но все же держу себя в руках и буду держать. Сейчас ведь все зависит от того, у кого крепче нервы.

Что тебе написать о своей жизни? Я одет тепло, обут, сыт, если не считать единичных случаев, когда приходится путешествовать по делам вне своего расположения. Государство в полной мере обеспечивает Красную Армию всем необходимым, и бойцам РККА не приходится гоняться за курицами и свиньями, принадлежащими мирному населению, как это делают тевтонские «культрегеры».

В бытность мою в Эстонии можно было наблюдать следующее: население игнорировало нас, ровно как и все происходящее вокруг – для него войны как бы не существовало. А красноармейцы платили молчаливым презрением этим мелким буржуям и ни за чем к ним не обращались. Я не знаю случая, чтобы у них взяли что-нибудь.

Каждый будничный день войны в окружающей жиз­ни можно наблюдать героизм, притом повседневный, никем не отмечаемый, русского народа. Взять ли девушек-доброволиц, медперсонал, спокойно выполняющих свои обязанности под обстрелом, под бомбежкой. Взять ли шоферов, под огнем противника подвозящих боеприпасы или увозящих раненых; связистов, восстанавливающих связь, разрушенную бомбежками противника, и сплошь и рядом последними уходящих со своим имуществом. А о пехоте и говорить нечего. Только с русским фатализмом – «двум смертям не бывать, а одной не миновать», можно выдерживать по суткам на передовой артобстрел, вой минометов и дикие бомбежки с воздуха.

До 1-го сентября я почти два месяца находился на передовой. Сейчас принялся за свои прямые обязанности и вот десять дней живу в кабинке автомашины. Вчера ночевал в хате на сене. С 1-го сентября выдают aqua vitae по сто граммов. Попробовал один раз свою порцию (4-го числа) и сразу решил ей больше не пользоваться, так как сильно ослабел, а три литра в месяц окончательно дезорганизуют нервную систему. Пусть пьют за мое здоровье любители. Я же буду к ней прибегать только в случае, если промокну насквозь или сильно озябну.

Ну, пиши, родная, чаще, выбери и найди время для писания писем. Желаю вам всем всего наилучшего. Крепко-крепко целую тебя и ребят.

Твой М.

 

9 ноября 1941 года (за несколько дней до гибели) 

Мой дорогой Вова!

Получил третье твое письмо. На второе я уже ответил тебе, и ты его вероятно уже получил. Вот уже скоро будет полтора месяца, как я живу на одном и том же месте, в одном и том же блиндаже. Это уже по сравнению с предыдущими тремя месяцами – отдых.

Правда, в октябре во второй половине капитан лечился в госпитале, и мне пришлось работать одному. Работы было много; приходилось часто выходить на передовую, уйдешь с утра, придешь только вечером. Время было мокрое, то шел дождь, то снег, сама же местность болотистая, приходил всегда мокрый, с мокрыми ногами и с 23-го по 26-е проболел гриппом. Сейчас все в порядке, если не считать кашля, так кашель почти у всех, и это вполне нормально. Чувствую себя хорошо, часто вспоминаю всех вас. Когда долго нет от вас писем, начинаю беспокоиться.

Праздник встречали в блиндажах, в лесу. Устроили собрание, а в остальном 7-е и 8-е число провели как обычные дни, такова окружающая обстановка.

Каждый вспоминал, как он проводил праздник в прошлом году, вспоминал и я. И каждый надеется, что в 42-м году будет встречать и проводить 25-летие Великой Октябрьской Революции, празднуя разгром и победу над гнусным врагом.

Вовочка! У тебя много книг о героических подвигах бойцов Красной Армии из прошлых лет, так имей ввиду – это все не прикрашено. Сколько таких людей встречаешь ежедневно, сколько повседневного героизма. Сколько золотых людей среди тех же саперов, работающих по ночам под носом у немцев.

Читай, расти, и учись быть достойным советского народа, самоотверженно защищающего свою Родину!

Желаю тебе всего лучшего, здоровья, успехов в учебе, хорошо и разумно вести себя дома, воспитывать Тосю. Пусть он не боится ни учебных, ни боевых воздушных тревог, даже если у вас такие будут.

Не так страшен черт, как его малюют! Хорошая щель с солидным прикрытием гарантируют многое.

Ну, желаю всего лучшего, крепко-крепко целую. Пиши чаще!